Неточные совпадения
Избитые младенцы, обрезанные груди у
женщин, содранная кожа с ног по колена у выпущенных на
свободу, — словом, крупною монетою отплачивали козаки прежние долги.
Они возобновили разговор, шедший за обедом: о
свободе и занятиях
женщин. Левин был согласен с мнением Дарьи Александровны, что девушка, не вышедшая замуж, найдет себе дело женское в семье. Он подтверждал это тем, что ни одна семья не может обойтись без помощницы, что в каждой, бедной и богатой семье есть и должны быть няньки, наемные или родные.
— Есть, — отвечала Евдоксия, — да все они такие пустые. Например, mon amie [Моя приятельница (фр.).] Одинцова — недурна. Жаль, что репутация у ней какая-то… Впрочем, это бы ничего, но никакой
свободы воззрения, никакой ширины, ничего… этого. Всю систему воспитания надобно переменить. Я об этом уже думала; наши
женщины очень дурно воспитаны.
— Отчего ты не хочешь допустить
свободы мысли в
женщинах! — проговорил он вполголоса.
Удивительная
женщина Татьяна Борисовна, а никто ей не удивляется: ее здравый смысл, твердость и
свобода, горячее участие в чужих бедах и радостях, словом, все ее достоинства точно родились с ней, никаких трудов и хлопот ей не стоили…
Но теперь слова «
свобода от
женщины» показались ему неглупыми.
Мысли его растекались по двум линиям: думая о
женщине, он в то же время пытался дать себе отчет в своем отношении к Степану Кутузову. Третья встреча с этим человеком заставила Клима понять, что Кутузов возбуждает в нем чувствования слишком противоречивые. «Кутузовщина», грубоватые шуточки, уверенность в неоспоримости исповедуемой истины и еще многое — антипатично, но прямодушие Кутузова, его сознание своей
свободы приятно в нем и даже возбуждает зависть к нему, притом не злую зависть.
— Там, в столицах, писатели, босяки, выходцы из трущоб, алкоголики, сифилитики и вообще всякая… ин-теллиген-тность, накипь, плесень —
свободы себе желает, конституции добилась, будет судьбу нашу решать, а мы тут словами играем, пословицы сочиняем, чаек пьем — да-да-да! Ведь как говорят, — обратился он к
женщине с котятами, — слушать любо, как говорят! Обо всем говорят, а — ничего не могут!
И, может быть, онанизм, мужеложство — по сути их есть стремление к
свободе от
женщины?
В пользу женитьбы вообще было, во-первых, то, что женитьба, кроме приятностей домашнего очага, устраняя неправильность половой жизни, давала возможность нравственной жизни; во-вторых, и главное, то, что Нехлюдов надеялся, что семья, дети дадут смысл его теперь бессодержательной жизни. Это было за женитьбу вообще. Против же женитьбы вообще было, во-первых, общий всем немолодым холостякам страх за лишение
свободы и, во-вторых, бессознательный страх перед таинственным существом
женщины.
— Ах, вы барышня! девочка! На какой еще азбуке сидите вы: на манерах да на тоне! Как медленно развиваетесь вы в
женщину! Перед вами
свобода, жизнь, любовь, счастье — а вы разбираете тон, манеры! Где же человек, где
женщина в вас!.. Какая тут «правда»!
А Райский был смущен. Молодая
женщина, белая шея,
свобода в речах и обдаванье смелыми взглядами вскипятили воображение мальчика. Она ему казалась какой-то светлой богиней, королевой…
— Каково: это идеал, венец
свободы! Бабушка! Татьяна Марковна! Вы стоите на вершинах развития, умственного, нравственного и социального! Вы совсем готовый, выработанный человек! И как это вам далось даром, когда мы хлопочем, хлопочем! Я кланялся вам раз, как
женщине, кланяюсь опять и горжусь вами: вы велики!
Если заря
свободы восходит для всех: ужели одна
женщина останется рабой?
— Вы даже не понимаете, я вижу, как это оскорбительно! Осмелились бы вы глядеть на меня этими «жадными» глазами, если б около меня был зоркий муж, заботливый отец, строгий брат? Нет, вы не гонялись бы за мной, не дулись бы на меня по целым дням без причины, не подсматривали бы, как шпион, и не посягали бы на мой покой и
свободу! Скажите, чем я подала вам повод смотреть на меня иначе, нежели как бы смотрели вы на всякую другую, хорошо защищенную
женщину?
Были у них другие
женщины, которые называли себя свободными, но они продавали наслаждение своею красотою, они продавали свою
свободу.
«Когда мужчина признает равноправность
женщины с собою, он отказывается от взгляда на нее, как на свою принадлежность. Тогда она любит его, как он любит ее, только потому, что хочет любить, если же она не хочет, он не имеет никаких прав над нею, как и она над ним. Поэтому во мне
свобода.
Проповедь
свободы любви есть проповедь искренности чувства и ценности любви как единственного оправдания отношений между мужчиной и
женщиной.
Теперь была очередь Любки. Она за эти прошедшие полтора месяца своей сравнительной
свободы успела уже отвыкнуть от еженедельных осмотров, и когда доктор завернул ей на грудь рубашку, она вдруг покраснела так, как умеют краснеть только очень стыдливые
женщины, — даже спиной и грудью.
— Ах! Ты не про то! — закричал Лихонин и опять высоким слогом начал говорить ей о равноправии
женщин, о святости труда, о человеческой справедливости, о
свободе, о борьбе против царящего зла.
Но в моей интимной жизни произошло нечто довольно крупное. Та юношеская влюбленность, которая должна была завершиться браком, не привела к нему. Летом 1864 года мы с той, очень еще молодой девушкой, возвратили друг другу
свободу. И моя эмоциональная жизнь стала беднее. Одиночество скрашивалось кое-какими встречами с
женщинами, которые могли бы заинтересовать меня и сильнее, но ни к какой серьезной связи эти встречи не повели.
— Только не я, — и она гордо вздернула кверху розовый короткий носик. — В шестнадцать лет порядочные девушки не думают о замужестве. Да и, кроме того, я, если хотите знать, принципиальная противница брака. Зачем стеснять свою
свободу? Я предпочитаю пойти на высшие женские курсы и сделаться ученой
женщиной.
— Цели Марфы Посадницы узки, — крикнул Бычков. — Что ж, она стояла за вольности новгородские, ну и что ж такое? Что ж такое государство? — фикция. Аристократическая выдумка и ничего больше, а
свобода отношений есть факт естественной жизни. Наша задача и задача наших
женщин шире. Мы прежде всех разовьем
свободу отношений. Какое право неразделимости?
Женщина не может быть собственностью. Она родится свободною: с каких же пор она делается собственностью другого?
— Ну, не правда ли! — подхватила Бертольди. — Ведь это все лицемерие, пошлость и ничего более. Ступина говорит, что это пустяки, что это так принято: тем-то и гадко, что принято. Они подают бурнусы, поднимают с полу носовые платки, а на каждом шагу, в серьезном деле, подставляют
женщине ногу; не дают ей хода и
свободы.
Оно меня еще не ударило, но одна мысль о том, что оно меня может ударить, оскорбить мою любимую
женщину, лишить меня по произволу
свободы, — эта мысль вздергивает на дыбы всю мою гордость.
Ромашов знал, что и сам он бледнеет с каждым мгновением. В голове у него сделалось знакомое чувство невесомости, пустоты и
свободы. Странная смесь ужаса и веселья подняла вдруг его душу кверху, точно легкую пьяную пену. Он увидел, что Бек-Агамалов, не сводя глаз с
женщины, медленно поднимает над головой шашку. И вдруг пламенный поток безумного восторга, ужаса, физического холода, смеха и отваги нахлынул на Ромашова. Бросаясь вперед, он еще успел расслышать, как Бек-Агамалов прохрипел яростно...
Конечно, в манерах наших
женщин (не всех, однако ж; даже и в этом смысле есть замечательные исключения) нельзя искать той женственной прелести, се fini, ce vaporeux, [той утонченности, той воздушности (франц.)] которые так поразительно действуют в
женщинах высшего общества (tu en sais quelque chose, pauvre petite mere, toi, qui, a trente six ans, as failli tourner la tete au philosophe de Chizzlhurst [ты, в тридцать шесть лет чуть не вскружившая голову чизльгёрстскому философу, ты в этом знаешь толк, милая мамочка (франц.)]), но зато у них есть непринужденность жеста и очень большая
свобода слова, что, согласись, имеет тоже очень большую цену.
Они смотрели в лицо
женщины, худое, бледное; перед ними все ярче освещалось святое дело всех народов мира — бесконечная борьба за
свободу.
Первые дни
свободы около прелестной
женщины, конечно, были для Николая Герасимовича в полном смысле медовыми, но затем в этот мед снова попала ложка дегтя в форме мучивших самолюбивого до последних пределов Савина воспоминаний об артистической деятельности Мадлен де Межен в Петербурге.
— Я не нуждаюсь в свидании с господином Савиным, так как такого не знаю, — отвечала молодая
женщина, — повторяю вами что арестованный вами именно маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин… Вы ошиблись. Что же касается до оскорбления господина комиссара, то он сам довел меня до припадка бешенства своим поведением… Арестуйте меня или отпускайте на
свободу — это ваше дело… Большего, чем я показала — я показать не могу, при всем моем желании…
К Борису влечет ее не одно то, что он ей нравится, что он и с виду и по речам не похож на остальных, окружающих ее; к нему влечет ее и потребность любви, не нашедшая себе отзыва в муже, и оскорбленное чувство жены и
женщины, и смертельная тоска ее однообразной жизни, и желание воли, простора, горячей, беззапретной
свободы.
Через два слова в третье Джон-Стюарт Милль на языке, угнетение
женщины,
свобода и равноправие отношений,
свобода чувства, безобразие брака — и какие ведь все хорошие слова, подумаешь!
Отсутствие всякого права, стеснение слова, закрытие университетов,
свобода и стреляние в крестьян, как в Высоких Снежках, стреляние в поляков, в безоружные толпы детей и
женщин — это все, что ли, так мило и достолюбезно?
Таким образом он перед отъездом мог воспользоваться несколькими часами
свободы и провести их в обществе дорогой для него
женщины — Мадлен.
— Да, понемножку. Ведь ты и многие учили
женщин, что всякая исключительная привязанность порабощает
свободу, а кто же больший друг
свободы, как не мы, несчастные порабощенные вами создания? Идем, однако: наши вещи уже взяты.
— Можете говорить, что вам угодно, а всякий борется за существование, как он умеет, — отвечал, обижаясь, Жозеф. — Я за границей, при иностранных законах о праве
женщины не трусил, и никогда бы не струсил, и не побоялся моей жены, будь я ей хоть даже вдесятеро более должен, но когда мы въезжаем в Россию, где на стороне
женщин законы, тут… я, как мужчина, обязан сберечь свою
свободу от жениной власти; да-с, я это обязан!
— Я в самом деле нашел, что это справедливо и что у такой
женщины, как Лара, любви надо добиваться. Но чтобы добиваться ее, значит жертвовать своими убеждениями,
свободой мысли,
свободой отношений к честным людям, а я этим жертвовать не могу, потому что тогда во мне не осталось бы ничего.
— Это очень оригинально! мне это нравится, что вы: меня ревнуете, и хотя
женщины, как я, привыкшие к полной
свободе своих действий, считают это неудобным стеснением, но chacun a son caprice, [Каждый имеет свои слабости (франц.).] и я вам позволю меня немножко ревновать.
Даже обязанности волокитства кажутся уж тяжки, —
женщина не стоит труда, и начинаются rendez-vous нового сорта; не мелодраматические rendez-vous с замирающим сердцем на балконе «с гитарою и шпагой», а спокойное свидание у себя пред камином, в архалуке и туфлях, с заученною лекцией сомнительных достоинств о принципе
свободы…
В отношениях к мужчинам
женщины, и особенно девки, пользуются совершенною
свободой.
И называется эта медная
женщина —
свобода.
Люди, пророчествовавшие несчастье их браку, к сожалению, предсказали слишком верно. За коротким опьянением счастья последовало самое горькое разочарование. Со стороны Ивана Осиповича было роковой ошибкой вообразить, что
женщина, подобная Станиславе Феликсовне, выросшая в безграничной
свободе, привыкшая к беспорядочной, расточительной жизни богатых фамилий в своем отечестве, могла когда-нибудь подчиниться нравственным воззрениям и примириться с общественными отношениями скромных русских провинциалов.
— Вы хотите сказать, что этот блеск и эта атмосфера останутся, но это не то, князь, вы, быть может, теперь под влиянием чувства обещаете мне не стеснять мою
свободу, но на самом деле это невозможно, я сама буду стеснять ее, сама подчинюсь моему положению замужней
женщины, мне будет казаться, что глаза мужа следят за мной, и это будет отравлять все мои удовольствия, которым я буду предаваться впервые, как новинке.
Отлично-с, я и сам за женскую
свободу; но это надо с толком: молодой, развитой
женщине, которая хочет не стесняться своими действиями, давайте
свободу, но старухам…
Женщина, даже самая властная, самая своевольная, самая капризная, всегда готова преклониться перед силой и, кажется, в подчинении ей находит больше наслаждения, нежели на
свободе. Последняя делает ее ответственною за ее поступки, а
женщина более всего не любит этой ответственности и даже, не найдя властелина, старается все ею содеянное объяснить посторонним влиянием. Роль жертвы, большей частью мнимой, любимая роль
женщины.
Муж, вполне в ней уверенный, давал ей полную
свободу, не изменяя по отношению к ней искательной любезности, с которою обращался ко всем
женщинам.
Он жил у своей матери, довольно богатой
женщины, статской советницы, в отдельном флигельке, на полной
свободе, так же как я у тетушки.
Через несколько лет опять возвращается в свет и влюбляется в
женщину, любовь которой сам прежде отверг, потому что для нее нужно было бы ему отказаться от своей бродяжнической
свободы…
— Не хочет-с, не хочет сама себе помогать, продает свою
свободу за кареты, за положение, за прочие глупые вещи. Раба! Всякий, кто дорожит чем-нибудь больше, чем
свободой, — раб. Не все ли равно,
женщина раба мужа, муж раб чинов и мест, вы рабы вашего либерализма, соболи, бобры — все равны!
— Все же, я думаю, согласитесь вы, что нужно развить в
женщине вкус, то есть я хотел сказать, развить в ней любовь и к труду, и к
свободе, чтоб она умела ценить свою
свободу и ни на что ее не променивала.